Юрий Ряшенцев Плачь, о Гнедич-поэт

Плачь, о Гнедич-поэт, переперщик слепого Гомера! Что за подлая, право, у гениев этих манера — всуе скромные наши в стихах поминать имена, заставляя смеяться над нами во все времена… Ну, тусуется Фотий. Ну, нет у Хвостова таланта. Пошутил за спиною над тем и над этим — и ладно. Ну, не дался Гомер. Или дался, но — боком одним. Что ж, теперь утираться веками, смешон и гоним?

Размышлением этим был занят я более часа, наблюдая за тем, как зажглась за кустами терраса, застучала машинка за красным стеклом витража и, наверное, песня возникла, чиста и свежа.

О, соседствовать с классиком — это опасное дело. Он в окошко взглянул, а за ним твое бренное тело то ли цедит пивко, то ли с пива справляет нужду, не заметив орлиного взора в соседнем саду. И готово! Под собственным именем — горе потомкам! — ты возникнешь в шедевре каком-нибудь, вечном и громком как бессмысленный данник своих примитивнейших нужд, отвратителен, жалок, смешон и высокому чужд.

Соловей! Стань свидетелем честным, что это — неправда, что надменный сосед мой, уж ежели в чем он и прав, то, ну, ей-ей же, не в главном!.. А главного сам не пойму я. Только Гнедича — жалко. И кланяюсь низко ему я. Пусть он вечный свой срам принимает легко и беспечно. Впрочем, смею спросить: что такое, по совести, — «вечно»? Все невечно у нас, кроме нашего вечного гимна. Я его не люблю. Ибо знаю, что это — взаимно.