Владимир Бенедиктов Грустная песня

Плохо! Чем живется доле, Тем живется хуже. Приютился б в горькой доле Сердцем, — да к кому же?

Бродишь старым сиротою; Все мне как — то чужды; Как живу и что со мною — Никому нет нужды.

Есть у божьей церкви, с краю, Тихая могила. Там лежит одна, я знаю: Та меня любила.

Не за то чтоб точно было Все во мне так мило, А за то любила, Что меня родила.

Изнуренная, больная, Дряхлая, бывало, Тужишь, ищешь, ты родная: «Где дитя пропало? »

А сынок твой одурелый Рыскал все по свету, Смотришь: нет его день целый Да и к ночи нету.

Бедной матери не спится; Слез полна подушка: «Мало ль может что случиться? — Думает старушка. — Страшен ворог неключимый В эдакую пору. Не попался ли родимый Лиходею — вору?

Не ограбили ли сына? Жив ли он, желанный? » Чу! Идет домой детина, Словно окаянный, —

Встрепан, бледен, смотрит дико, Волос в беспорядке, — Сам трясется весь… поди-ка: Верно в лихорадке!

Да, он болен, он расслаблен, Он ужален змеем, А пожалуй и ограблен — Только не злодеем,

А разбойницей — злодейкой, Резвою девчонкой, С черной бровью, с белой шейкой. С трелью речи звонкой.

Лишь закинула словечко — И поддела разом Из груди его сердечко, Из под шапки разум;

Всю в нем душу возмутила Дьявольским соблазном И домой его пустила В виде безобразном.

А сама… и горя мало! Жалости не крошки! Так и пляшет с кем попало, Только брызжут ножки.

Я ж лежу, горю и таю, Думаю: кончина! И за грудь себя хватаю — То — то дурачина! Мать горюет; слезы сжаты; Смотрит на больного, Говорит: «Напейся мяты Иль чайку грудного! » —

«Эх, родная! — отвечаю: — Что тут чай и мята, Где отрады я не чаю, Где душа измята? »

Чу! звонят. Гляжу: могила! И мой жребий понят. Лишь одна меня любила, Да и ту хоронят.

И замкнулася тоскою Жизнь моя блажная. Ты зовешь меня к покою. Подожди, родная!

1859